Никита Игнатченко (nik_ignatchenko) wrote in greenaway_peter,
Никита Игнатченко
nik_ignatchenko
greenaway_peter

149. Инга Каретникова о Гринуэе

Любопытный в деталях, но довольно поверхностный и неприятно пренебрежительный рассказ о Питере Гринуэе искусствоведа и писательницы Инги Каретниковой.




«Гордон», 22.11.2015.

«ГОРДОН» продолжает эксклюзивную серию публикаций мемуаров российского искусствоведа и публициста Инги Каретниковой, которые были изданы в 2014 году в книге «Портреты разного размера». Часть из этих рассказов наше издание представит широкому кругу читателей впервые. Как писала автор в своем предисловии, это воспоминания о людях, с которыми ей посчастливилось встретиться, — от именитого итальянского режиссера Федерико Феллини и всемирно известного виолончелиста Мстислава Ростроповича до машинистки Надежды Николаевны и домработницы Веры. Сегодняшний рассказ — о кинорежиссере, художнике и писателе Питере Гринуэе.


Кинорадикал Питер Гринуэй

Его длинный офис напоминал корридор, заставленный ненужной мебелью, сломаными стульями, облезлым столом с болванками, на которых сидели старинные женские шляпы, потертым плакатом какой-то выставки художника Рональда Китая, его бывшего учителя. Все не новое, не буржуазное, но как-то специально такое. Даже чашки, в которых Гринуэй угощал меня чаем, были надтреснуты, и печенье, которое его секретарша Лайза поставила на край стола, было обломанным.

Сам он, 50-летний, высокий, коротко стриженый, ходил прямо и энергично, как будто хотел завоевать мир, а пиджак был потерт, маловат, и полосатая рубашка не отглажена. Сказал, что у него здесь, к сожалению, нет никаких фильмов, чтобы мне показать, вот только его документальный, «26 уборных» (тоже звучало как-то специально). И еще есть где-то фильм о воде: «Основе движения и превращений, — сказал он, — А для искусства — символе постоянных перемен, игры, блеска, света». Он говорил красиво и гладко.

Гринуэй был впечатлен, что я в Москве разыскала мексиканские рисунки Эйзенштейна и сделала книжку о его пребывании в Мексике и об этих рисунках. С интересом он рассматривал их в этой книжке, которую я ему подарила.

Об Эйзенштейне он говорил с почтением: «Великий классик и создатель монтажа — главной жизненной силы кино». Говорил, что монтаж — это энергия нового времени, новое понимание пространства и протяженности, главная пружина композиции и в кино, и в литературе, и в музыке, и архитектуре. Как странно, что теперь, 20 лет спустя, он делает фильм об Эйзенштейне в Мексике, но все, что теперь интересует его в Эйзенштейне, — это то, что тот, девственник в свои 32 года, влюбился в испанского переводчика и имел с ним первую в своей жизни сексуальную связь. Десять дней любви. «Десять дней, которые потрясли Эйзенштейна» назвал Гринуэй свой фильм.

В каком-то интервью он сказал, что эйзенштейновскую гомосексуальность надо анализировать. (Монтаж забыт!). И что вообще он верит, что гомосексуальность — это составная часть Троицы ХХI века, наряду с абортом и таблеткой самоубийства.

Возвращаясь к прошлому, вспоминаю, как я сказала тогда, каким впечатляющим был его фильм «Контракт рисовальщика», весь как живопись (он согласился); и что его «Повар, вор, его жена, и ее любовник» — действительно великолепный фильм — такая связь с фламандской традицией, и такая мера современности. Но его конец меня разочаровал... на обеденном столе с накрахмаленной белой скатертью лежит голый, зажаренный труп героя фильма. «Мужчина, который читал книги, — засмеялся Гринуэй. — Он — главное обеденное блюдо, он натюрморт. Чем плохо?»

Я сказала, что такой натюрморт — это уход в паталогию. А настоящее искусство и паталогия мало совместимы. (Он не согласился). Я продолжала, что изощренность паталогии может сделать ее крайне интересной только для психоаналитика. Он засмеялся и сказал, что моя старомодность забавна.

Лайза принесла еще горячего чая, мы продолжали говорить, обсуждали одного очень модного тогда художника, и я спросила, видит ли Гринуэй, где у того проходит граница между искусством, болезнью и простым обманом. «Мой совет, — сказал он, — будьте англичанкой, тогда во всем будете видеть только занимательную игру, и ничего не будет вас беспокоить».

О связи живописи и кино — то, о чем я тогда готовила программу для «БиБиСи», — он говорил с интересом, хотя часто переключался — то на птиц, чем увлекался его отец, то на то, чем увлекался он сам, — насекомых и игры, и цифры. Визуальный образ его интересует больше, чем сюжет. Скорее цвет есть содержание фильма, а не то, кто там кого любил или убил. И людей он бы предпочел всегда показывать обнаженными, как это делали античные скульпторы.

После того, как я сделала эту программу для «БиБиСи», я перестала интересоваться Гринуэем. Меня особенно оттолкнул один его фильм, где отец и сын стоят голые перед зеркалом и двусмысленно рассматривают друг друга. Его «игры» становились все более безвкусными.

На какое-то время он стал очень известным левым, творчески и человечески надменным, может быть, точнее сказать, наглым. Его инстaляции на разные темы, его работы в музеях, которые он делал, инсценируя и выдумывая, что происходит в той или другой знаменитой картине... Его высказывания повторялись, как модная мудрость. «Нет ничего другого в жизни, чем секс и смерть... Двое людей совокуплялись, вас зачали, но, к сожалению, вы должны умереть...» Он стал разрушителем кино.

«Фильмы должны найти путь выйти из темноты кинозала... должны освободиться от экрана и даже от камеры и, конечно, от актеров и литературы».

Недавно Питер Гринуэй заявил, что в день, когда ему исполнится 80 лет, он покончит с собой.
Tags: Контракт рисовальщика, Повар, Сергей Эйзенштейн, критика и исследования
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment